— Опять браконьерствовал? До каких пор предупреждать?! Охота когда открывается, а?

Вопрос прозвучал риторически. Горловой сам баловался охотой и прекрасно знал, что стрельба уток начинается в предпоследние выходные августа.

— Дети сюда отдыхать, между прочим, приехали. А тут пальба по утрам! Ну а если дробь шальная вдруг залетит и кого зацепит?!

«Положим, это он врет, — подумал Степаныч. — Заряды половинные, и от лагеря далеко... Не то что дробь, звук и тот не дойдет. А как сам начлаг ближе к осени с дружками-приятелями... с карабинами, небось, на кабанов пойдут... Вот там-то точно пуля версты на три улететь может...»

— Да тебя за одну только пьянку увольнять пора!

Здесь Горловой тоже передергивал, с девяти утра до пяти вечера Степаныч к бутылке не притрагивался.

— И пьешь-то в одиночку, как бирюк — что тебе там в голову пьяную взбрести может? Отберу ружье на хрен...

Начальник сделал шаг вперед, словно желая немедленно привести угрозу в исполнение. Степаныч смотрел на него неподвижным взглядом, рука перекатывала в кармане нагревшиеся медные гильзы.

Горловой сменил тему:

— А котище твой?! Детишки чуть не в истерике, когда он птичек у них на глазах жрать начинает...

«Рыжая настучала, — думал Степаныч, — больше некому... Принес ее черт тогда, ни раньше, ни позже...» (Действительно, Ленка Астраханцева вела свой отряд в столовую, когда неподалеку Чубайс отнюдь не «жрал» — тащил, гордо подняв голову, с немалым трудом добытого дрозда.)

— В общем, этот разговор — последний. Еще одна жалоба, — и увольняю.

Начальник лагеря круто развернулся и направился в сторону административного корпуса, по-хозяйски оглядывая свои владения. А подчиненный продолжал смотреть на него. В удаляющуюся спину.. Между лопаток. Неподвижным, слегка прищуренным взглядом — так смотрят сквозь прорезь прицела...

Горловой шагал и сам себя убеждал, что Степаныча надо все-таки уволить. Но — не хотел признаться, что истинная причина не имеет ничего общего со всеми перечисленными минуту назад проступками.